Проблемы многомирия все чаще становятся предметом обсуждения в физических журналах, и эвереттизм постепенно теряет статус маргинального направления в науке, становясь одной из частей современной физики. Новые научные направления обычно немедленно становятся источником вдохновения для авторов научно-фантастической литературы. Писатель-фантаст обычно не ограничивается популяризацией устоявшихся в науке идей или даже идей, еще не устоявшихся, но обсуждаемых, в том числе и таких, которые будут наукой отвергнуты. Писатели-фантасты предлагают свои варианты идей, свой взгляд на научные проблемы. Эти идеи могут так и остаться лишь в фантастике, но могут стать и предметом реального научного обсуждения и поиска, как уже не раз бывало в истории взаимоотношений науки и фантастики. Произведение научной фантастики, содержащее новую научно-фантастическую идею, интересно рассмотреть и сопоставить с аналогичными идеями, обсуждаемыми в науке. Обратимся к опубликованному в 2008 году (на русском языке – в 2012) роману американского писателя Нила Стивенсона «Анафем». В предисловии автор пишет, что «действие книги происходит не на Земле, а на планете Арб, во многом напоминающей Землю». И далее: «Ортоговорящая культура Арба в книге пользуется лексикой, основанной на арбских прецедентах многовековой давности; в этих случаях я придумывал слова, исходя из древних земных языков. Первый и самый яркий пример – «анафем», составленное из латинского «антем» (гимн, антифон) и греческого «анафема». Орт, классический язык Арба, имеет совершенно другой словарь, и слова для «антем», «анафема» и «анафем» в нём совсем иные, однако составляют такой же ассоциативный ряд. Чтобы не употреблять ортские слова, лишённые для земного читателя всякого смысла и коннотаций, я постарался сочинить приблизительные земные эквиваленты, сохраняя некий аромат ортской терминологии. То же – или примерно то же – проделано и в других местах книги… Названия некоторых арбских растений и животных переведены земными аналогами. Поэтому герои упоминают морковь, картошку, кошек, собак и тому подобное. Это не значит, что животный и растительный мир Арба идентичен земному. Разумеется, на Арбе свои растения и животные. Грубые земные соответствия подставлены, чтобы избежать длинных отступлений, в которых подробно объяснялось бы, например, чем фенотип арбского аналога моркови отличается от земного». Дело, конечно, не в придуманных автором названиях, но для понимания дальнейшего названия играют роль, и потому я приведу ассоциации арбских научных терминов с земными. Идеи многомирия ученые Арба называют поликосмизмом. Теорики – это теоретики. Теорика – теория. Гемново пространство – фазовое пространство. Гилеин поток – мировая линия. То, что в эвереттике называют «ветвью» альтерверса, ученые Арба называют «повествованием». Основная идея романа соответствует современным представлениям эвереттизма об отсутствии коллапса волновой функции и о возникновении, в связи с этим, множества (возможно – бесконечного) ветвей («повествований»). «Анафем» – большой роман (около 40 авторских листов!), действие которого разворачивается, в основном, в «матиках». «Матик» – это нечто вроде монастыря, где иноки, удалившиеся от мира, изучают науки, ведут научные исследования и дискуссии. Но матик – не религиозная структура, напротив, это вполне светское образование. Так сложилась история Арба. Главный герой романа Эразмус – молодой «послушник» (фраа) научного монастыря (матика), юноша умный и любознательный, постоянно вступающий в научные споры, в которых и познает идею поликосмизма.
Вот как обсуждают персонажи романа идею многомирия (поликосмизма): «– Да, – сказал Арсибальт. – Таких идей к Реконструкции была целая куча, всё сплошь вариации на тему поликосмизма. – Идеи, что наш космос не единственный. – Да. Об этом-то Пафлагон и писал, когда не был занят изучением нашего космоса… Но протесизм – веру в то, что существует иной уровень бытия, царство чисто теорических форм, – можно считать самой ранней и простой из поликосмических теорий, – пояснил Арсибальт… – Но поликосмические гипотезы, о которых я слышал – те, что возникли перед Реконструкцией, – совсем другая история. В них существуют космосы, похожие на наш, хоть и отделенные от него. С материей, энергией и полями. Изменяющиеся… – Не всегда такие похожие, как ты думаешь, – сказал Арсибальт. – Пафлагон вслед за своими предшественниками считает, что классический протесизм – просто одна из поликосмических теорий. – Да как же... – Этого я не могу объяснить, не рассказав всё. – Арсибальт поднял пухлые руки. – А подвожу, собственно, к тому, что он верит в некую форму Гилеина теорического мира. А также в другие космосы…» И далее персонажи романа рассуждают о коллапсе волновой функции и интерференции разных «повествований»: «– Древние теоры начали говорить о поликосме в связи со звёздами: как они рождаются и что в них происходит. – Нуклеосинтез и всё такое, – подхватила Тулия. – А ещё – как при взрыве звёзд образуются планеты... – И мы, – закончил я. – Да, – сказал Джезри. – Отсюда вопрос: почему все эти процессы в точности таковы, чтобы вести к возникновению жизни? Вопрос скользкий. Богопоклонники говорят: «Бог создал космос специально для нас». Но поликосмический ответ таков: «Нет, космосов много, одни годятся для жизни, другие нет – мы видим лишь тот, в котором можем существовать»… – Теперь я, кажется, понимаю, почему ты заговорил про солнце, – сказал я. – Может, с ним и правда что-то не так. Например, получены новые данные, и они противоречат теорике того, что должно происходить в недрах звёзд. И следствия затрагивают поликосмические теории, которыми занимается Пафлагон. – Или – более вероятно – так ошибочно полагает Игнета Фораль, поэтому она отправила Пафлагона ловить чёрную кошку в тёмной комнате, – сказал Джезри». Далее: «– То есть состояние такой машины не определено в любой наперёд заданный момент времени, а представляет собой суперпозицию квантовых состояний. – Да, как у элементарной частицы спин правый или левый. Она в обоих состояниях одновременно... – Пока не появится наблюдатель, – сказал я, – и тогда волновая функция коллапсирует. Значит, в случае машины светителя Грода в конце концов появляется наблюдатель... – И волновая функция машины коллапсирует. Её конечное состояние и есть ответ. Кажется, ита говорят «выход». – Ороло улыбнулся, произнося чужое жаргонное словцо. – Я согласен, что мышление часто похоже на этот процесс, – сказал я. – У тебя в голове – каша из смутных соображений. Вдруг щёлк! Всё коллапсирует, остаётся один ясный ответ, и ты чувствуешь, что он правильный. Но нельзя списывать на квантовые эффекты всё, что происходит внезапно. – Да, – сказал Ороло. – Теперь ты понимаешь, к чему я клоню, говоря о контрфактуальных космосах? – Не понимал, пока ты не заговорил о квантовой теорике, – сказал я. – Однако уже некоторое время было ясно, что ты разрабатываешь теорию сознания. Ты упомянул несколько разных явлений, знакомых каждому, кто заглядывал в себя – я не буду перечислять, – и пытаешься их объединить... – Моя единая теория сознания, – пошутил Ороло. – Да, и ты говоришь, что всё коренится в способности мозга строить внутри себя модели контрфактуальных космосов, прокручивать их во времени, оценивать правдоподобность и так далее. Полный бред, если считать мозг обычным синапом. – Согласен, – сказал Ороло. – Только на создание этих моделей потребовались бы огромные вычислительные мощности, не говоря уже о прокрутке. Природа должна была отыскать более эффективные способы. – И тут ты выложил квантовую карту, полностью изменившую игру. Достаточно постоянно иметь в голове одну генерализованную модель космоса – вроде той карты, с помощью которой машина светителя Грода решает задачу о ленивом страннике. Модель существует в большом количестве возможных состояний, и ты можешь задавать ей самые разные вопросы. – Я рад, что теперь ты понимаешь это так же, как и я, – сказал Ороло. – У меня только одна мелкая придирка. – Начинается, – проговорил я. – Иначеские традиции живучи, – сказал Ороло. – И одна из старейших традиций – учить фидов квантовой теорике так, как открывали её теоры во времена Предвестий. Тебя, Эразмас, учили так же. Даже не будь мы знакомы раньше, я бы понял это по твоему словарю: «представляет собой суперпозицию квантовых состояний», «наблюдение ведёт к коллапсу волновой функции» и так далее. – Да. Я вижу, к чему ты клонишь. Целые ордена теоров, существующие не одну тысячу лет, используют совершенно другие модели и терминологию. – Да, – сказал Ороло. – Угадай, какая модель, какая терминология мне ближе? – Наверное, чем поликосмичнее, тем лучше. – Конечно! Поэтому всякий раз, как ты принимаешься обсуждать квантовые явления в старой терминологии... – В версии для фидов? – Да. Я вынужден мысленно переводить твои слова на язык поликосмизма. Например, в случае частицы с правым или левым спином... – Ты сказал бы, что в момент наблюдения – когда спин повлиял на остальной космос – происходит бифуркация, и космос разветвляется на два отдельных, причинно независимых космоса, которые дальше живут сами по себе. – Ты почти понял. Однако лучше сказать, что до наблюдения оба космоса существуют и между ними есть слабая интерференция. А после наблюдения начинают жить сами по себе. – А теперь, – сказал я, – мы можем поговорить о том, какой это по мнению большинства бред. Ороло пожал плечами. – И тем не менее очень многие теоры рано или поздно приходят к этому представлению, потому что другие в конечном счете оказываются ещё бредовее. – Ладно. Кажется, я знаю, что дальше. Ты хочешь, чтобы я переформулировал твою теорию мозга в терминах поликосмической интерпретации квантовой теорики. – Если тебя не затруднит, – сказал Ороло с лёгким поклоном. – Ладно. Предполагается, что в мозг загружена довольно точная модель космоса, в котором он находится. – По крайней мере части этого космоса. Ему не нужна, например, хорошая модель далёких галактик. – Хорошо. И в терминах старой интерпретации, которой учат фидов, состояние модели представляет собой суперпозицию многих возможных настоящих и будущих состояний нашего космоса – или хотя бы его модели. Ороло поднял палец. – Не нашего космоса, а... – Гипотетических альтернативных космосов, слегка отличающихся от нашего. – Отлично. И как же работает генерализованная модель космосов, которую каждый из нас носит в голове? – Понятия не имею! Я ничего не знаю про нервные клетки. Что они там делают, чтобы создать модель, и что меняют, чтобы представить гипотетические сценарии. – Справедливо. – Ороло поднял обе руки, чтобы остановить мою возмущённую речь. – Давай выведем нервные клетки из рассмотрения. В модели важно что? – То, что она существует во многих состояниях одновременно и время от времени её волновая функция коллапсирует, давая полезный результат. – Да. И как это выглядит в поликосмической интерпретации квантовой теорики? – Суперпозиции больше нет. Волновая функция не коллапсирует. Просто в реальных параллельных космосах существует много разных копий меня – или моего мозга. Модель космоса в каждом из параллельных мозгов находится в одном определённом состоянии. И они взаимодействуют друг с другом. Он дал мне минутку, чтобы это переварить. И до меня дошло. Как то, о чём мы говорили раньше, – хлоп, и всё оказалось у меня в голове. – Даже и модель больше не нужна, верно? Ороло только кивнул, улыбнулся и сделал движение рукой, приглашая меня продолжать. Я продолжил – осознавая по мере того, как говорю: – Так всё гораздо проще! Моему мозгу больше не надо нести в себе страшно подробную, точную, гибкую модель космоса, поддерживающую квантовые суперпозиции! Достаточно воспринимать свой космос как он есть! – Вариации – мириады возможных альтернативных сценариев – переносятся из мозга, – Ороло постучал себя костяшками пальцев по голове, – в поликосм, где они так и так существуют! – Он раскрыл руку и поднял её к небу, словно выпуская птицу. – Их надо только воспринять! – Но варианты меня не изолированы друг от друга, – сказал я, – иначе бы это не работало. Ороло кивнул. – Разные версии твоего мозга связывает квантовая интерференция – перекрёстные наводки между сходными квантовыми состояниями. – Ты говоришь, что моё сознание распространяется на другие космосы, – сказал я. – Смелое заявление! – Я говорю, что всё распространяется на другие космосы. Так следует из поликосмической интерпретации. Единственное отличие мозга – в том, что он научился этим пользоваться».
Итак, главная идея: многомирие существует, волновая функция не коллапсирует, миры (повествования) ветвятся, но при этом сохраняется интерференция (взаимодействие) различных ветвей, которая воспринимается сознанием. «Единственное отличие мозга – в том, что он научился этим пользоваться». Однако существует возможность перехода не только идей, но и материальных тел из одного «повествования» в другое. В романе Стивенсона переходы совершает звездолет, на котором стоят двигатели, о которых немало писали в научной и научно-фантастической литературе Земли, а не планеты Арб. Звездолет в «Анафеме» перемещается с помощью многочисленных ядерных взрывов, каждый из которых сообщает кораблю дополнительный импульс. Такой звездолет и выходит на орбиту спутника планеты Арб. Герои романа долгое время не понимают, что это звездолет из другого «повествования» или, как мы бы сказали, из другой ветви эвереттовского многомирия. Как они догадываются? Здесь мы встречаемся уже не с пересказом достаточно известных в физике положений многомировой интерпретации, но с собственной идеей Стивенсона относительно того, чем может отличаться материя разных «повествований». Контакт пришельцев из другого «повествования» (их называют Геометрами) с жителями Арба начинается с конфликта: Геометры с помощью мощного лазера уничтожают три объекта на поверхности планеты. И вот что говорит Джези, друг Эразмаса: «– Лазер был не того цвета. Я повторил его фразу вслух, но всё равно ничего не понял. – Лазер, которым осветили Три нерушимых, – сказал Джезри. – В ту ночь, после которой всё это превратилось в конвокс. – Он был красный. – Я понимал, что не говорю ничего умного, но пытался вышибить хоть какую-нибудь информацию из мозгов Джезри, и для этого в них надо было запустить камнем. – Тут в Тредегаре некоторые разбираются в лазерах, – сказал Джезри. – Они сразу почуяли что-то странное. Есть известное число газов или их смесей, которые дают красное излучение. У каждого – своя длина волны. Специалист по лазерам может взглянуть на пятно света и сразу определить состав активной среды. Лазеры Геометров были незнакомого цвета. – Не понимаю, какое... – По счастью, космограф из Рамбальфа догадался подставить под этот свет фотомнемоническую табулу (арбский аналог спектрографа – П. А.), – продолжал Джезри. – Так что теперь мы знаем длину волны. Оказалось, что она и впрямь не соответствует никаким известным спектральным линиям. – Погоди, такого не может быть! Длины волн выводятся из квантово-механических уравнений, базовых для всего! – Вспомни новоматерию, – сказал Джезри. Я задумался. Если нахимичить с устройством ядра, изменятся и орбиты электронов. Лазерное излучение происходит от того, что электрон перескакивает с более энергетически высокой орбиты на более низкую. Разница энергий определяет длину волны, то есть цвет излучения. – У лазеров из новоматерии цвета, которых нет в природе, – вынужден был признать я. Джезри молчал, дожидаясь, когда я сделаю следующий шаг. – Итак, – продолжал я, – у Геометров есть новоматерия – они используют её в лазере. Джезри сменил позу. Через полипласт я только позу и видел, но всё равно понимал, что он со мной не согласен. И в кои-то веки сообразил почему. – Но у них нет новоматерии, – продолжал я. – По крайней мере серьёзной. Я держал их парашют. Стропы. Дверцу. Все было обычное – слишком тяжёлое, слишком непрочное. Джезри кивнул. – Ты не мог знать – мы сами узнали только несколько часов назад, – что всё это новоматерия. Всё в аппарате – живое и неживое – состоит из того, что мы зовём новоматерией. В том смысле, что ядра вещества организованы неестественным – по крайней мере для нашего космоса – образом. – Но ведь почти всё погибло! Или погребено под сотнями футов пепла. – Орифеняне и твои друзья сохранили кое-какие фрагменты. У нас есть панель, за которой была ручка. Болты, которые положила в карман Корд. Обрывки парашюта и строп. Ящик с образцами крови… – …Значит, их электроны тоже ведут себя неестественно, – сказал я. – В частности, дают излучение не того цвета. – Поведение электронов – практически синоним химии, – сказал Джезри. – Для того и придумали новоматерию: игры с ядерным синтезом дали нам новые элементы и новую химию. – А функционирование живых организмов основано на химии… Мы не можем химически взаимодействовать с Геометрами – а равно с их вирусами и бактериями, – потому что лазер был не того цвета! – Простейшие взаимодействия, несомненно, возможны, – сказал Джезри. – Электрон – всегда электрон. Так что наши атомы могут образовывать с их атомами простые химические связи. Но это не та сложная биохимия, которую используют микробы. – Значит, Геометры способны производить звуки, которые мы услышим. Видят свет, отражённый от наших тел. Могут двинуть нас в морду... Но не заразить. – И наоборот. Конечно, со временем микроорганизмы эволюционируют и смогут взаимодействовать с обоими видами материи – свяжут экосистемы между собой. Но это произойдёт не враз, и мы успеем принять меры… – Есть у них вода? Кислород? – Водород такой же, как у нас. Кислород – похожий, так что вода есть. Можем ли мы им дышать – неизвестно. Углерод немного другой. Металлы и тому подобное отличаются ещё заметнее». Автор не детализирует, чем конкретно ядра атомов «новоматерии» из иного «повествования» отличаются от «наших» (арбских). Электроны, судя по приведенному отрывку, – те же. Водород (то есть, протоны) – тоже. Нет ни слова о том, чем отличаются законы взаимодействия между элементарными частицами. Химические связи между обычной материей и «новоматерией» существуют (или могут существовать). Тем не менее, электроны «новоматерии» ведут себя неестественно – то есть, при лазерном излучении излучают «не ту» длину волны. В принципе, причиной такого поведения может быть только разница в квантовых законах, но автор (устами персонажей) это отвергает. Как бы то ни было, результатом неправильного поведения электронов новоматерии становится иная биохимия, приводящая, например, к тому, что организм человека с Арба не может усваивать пищу, произведенную на звездолете из иного «повествования» (и наоборот). Попав на звездолет Геометров, жители Арба вынуждены есть лишь привезенную с собой пищу (то же происходит, когда один из Геометров попадает на Арб). Персонажи романа догадываются, наконец, что звездолет Геометров прибыл из иного «повествования». Наблюдая внешнее устройство звездолета, они делают выводы о том, какой принцип используют Геометры для движения в пространстве (многократные ядерные взрывы), но пока не имеют представления, когда произошло «ветвление», и насколько культура Геометров отличается от культуры и науки Арба. Эту проблему они обсуждают на большом семинаре (мессале). «– Множественность миров, – провозгласил он и выдержал долгую торжественную паузу. – Звучит впечатляюще. Я представления не имею, что это понятие означает для части присутствующих. Самый факт существования Геометров доказывает, что есть по меньшей мере один другой мир, так что на определённом уровне все тривиально. Но как номинальный процианин в этом мессалоне я сыграю мою роль и скажу: у нас нет ничего общего с Геометрами. Никакого совместного опыта, никакой общей культуры. Пока это так, мы не можем с ними общаться. Почему? Потому что язык – лишь поток символов, лишённых всякого смысла, пока мы, у себя в голове, не наделим их смыслом: процесс аккультурации. Пока мы не начнём делиться опытом и, таким образом, развивать общую с Геометрами культуру – то есть соединять наши культуры, – мы не сможем общаться с ними, а их усилия с нами общаться останутся так же непонятны, как те жесты, которые они уже сделали, вышвырнув небесного эмиссара в шлюз, сбросив жертву убийства на культовый объект и металлический гвоздь – в жерло вулкана… Прибытие Геометров – идеальный лабораторный эксперимент для демонстрации теории светителя Проца, а именно, что язык, общение, даже самая мысль суть манипуляции символами, смысл которым присваивает культура – и только культура. Я надеюсь лишь, что они не настолько загрязнили свою культуру просмотром наших спилей (фильмов – П. А.), чтобы нарушить чистоту эксперимента. – И как это относится к нашей теме? – спросила суура Асквина. – Она прекрасно знает, – заверила нас суура Трис, – и просто хочет, чтобы всё сказали при Игнете Фораль. – Множественность миров означает множественность культур, до последнего времени полностью изолированных друг от друга и потому неспособных пока к общению… Таким образом, цель данного мессала – разработать и, я надеюсь, применить стратегию, которая позволит мирской власти при поддержке инаков разрушить множественность, то есть создать общий язык. Мы выполним свою цель и сделаем себя ненужными, превратив множественные миры в единый».
Когда произошло ветвление, приведшее к рождению разных, но, во многом все же одинаковых цивилизаций? В романе это случилось на самых ранних стадиях после Большого взрыва. Именно тогда, когда физические законы и константы еще только формировались, мироздание расщепилось, и в каждом возникли немного иные законы взаимодействия, возникло то, что герои романа называют «новоматерией». То есть, «на самом деле» речь идет о мирах с разными, хотя и близкими, физическими постоянными. «– Примерно во времена Реконструкции существовал устойчивый мем, – говорила Мойра, – что природные физические константы случайны, а не единственно возможны. То есть что они могли бы быть немного другими, окажись ранняя история вселенной чуть иной. Собственно, благодаря этой идее мы и получили новоматерию. – Итак, если я вас правильно поняла, – сказала Игнета Фораль, – правильность утверждения, что константы случайны, доказана нашей способностью получать новоматерию. – Такова обычная интерпретация, – сказала Мойра. – Говоря «ранняя история вселенной», – вставил Лодогир, – насколько раннюю... – Мы говорим о бесконечно малом промежутке времени сразу после Большого взрыва, – сказала Мойра, – когда из моря энергии образовались первые элементарные частицы. – То есть гипотеза утверждает, что они получились такими, а могли бы получиться иными, породив космос с другими константами и другой материей, – уточнил Лодогир. – Совершенно верно, – сказала Мойра. – Как теперь нам перевести сказанное на язык повествований и конфигурационного пространства, который предпочитает фраа Джад? – спросила Игнета Фораль. – Я попробую, – сказал фраа Пафлагон. – Если проследить наш мировой путь – серию точек в конфигурационном пространстве, представляющую прошлое, настоящее и будущее нашего космоса, – назад во времени, мы увидели бы конфигурации более горячие, яркие и плотные, как если бы прокручивали в обратную сторону фотомнемоническую табулу с записью взрыва. Мы попали бы в области Гемнова пространства, едва ли узнаваемые как космос: мгновения сразу после Большого взрыва. В какой-то момент, двигаясь назад, мы оказались бы в конфигурационном пространстве, где физические константы, о которых мы говорили... – Двадцать чисел, – сказала суура Асквина. – Да. Ещё не определены. Место настолько непохожее на наше, что эти константы в нём не имеют смысла – у них нет значений, потому что они ещё могут принять любое значение. Так вот, до того момента истории, о котором я говорю, нет разницы между старой картиной единственной вселенной и картиной мирового пути в Гемновом пространстве. – Даже если принять во внимание новоматерию? – спросил Лодогир. – Да. Творцы новоматерии сделали одно: построили машину, способную создать сверхвысокие энергии, и произвели в лаборатории собственный Большой взрыв. Однако сегодняшние утренние результаты дали нам нечто новое: если точно так же проследить назад мировые пути Антаркта, Пангеи, Диаспа и Кватора, вы окажетесь в очень похожей части Гемнова пространства. – Повествования сходятся, – сказал фраа Джад. – Если идти назад, вы хотите сказать, – уточнил Ж’вэрн. – Никакого назад нет, – сказал фраа Джад. Все на несколько секунд онемели. – Фраа Джад не верит в существование времени, – сказала Мойра, но, судя по тону, она сама осознала это тогда же, когда произнесла… – Думаю, нам не стоит отклоняться от темы и обсуждать, существует ли время, – сказал фраа Пафлагон к почти слышному облегчению остальных. – Суть в том, что если рассматривать пять космосов – Арбский и четырёх рас Геометров – как траектории в Гемновом пространстве, то в окрестностях Большого взрыва эти траектории окажутся очень близки. И мы можем спросить себя, не одинаковы ли они до определённой точки, в которой что-то заставило их разойтись… Так или иначе, разные мировые пути ведут к немного различным физическим константам. И даже окажись мы в одной комнате с Геометром, внешне похожим на нас, самые ядра его атомов по-прежнему несли бы некий отпечаток инокосмического происхождения. – Как в наших генетических цепочках закодированы все мутации, все адаптации, каждый наш предок вплоть до первого живого существа, – сказала суура Мойра, – так вещество Геометров несёт в себе запись того, что фраа Джад назвал повествованием их космосов, вплоть до точки в Гемновом пространстве, где повествования разошлись».
Разойдясь на самых разных стадиях эволюции, миры, однако, продолжили эволюционировать практически одинаково (параллельно). В результате в каждом из миров возникли мало отличимые друг от друга разумные существа (пять пальцев на руке, две ноздри и пр.). Отличие, по сути, лишь в том, что пища Геометров и жителей Арба – разная: пища Геометров не усваивается жителями Арба и наоборот. «– Э, раз уж вы, эдхарианцы, так любите маскировать свои допущения, позвольте кое-что прояснить, – сказал Лодогир. – Утверждаете ли вы, что параллельность эволюции арбцев и Геометров определяется Гилеиным потоком? – Да, – сказал Пафлагон. – Как вам такое высказывание? – Куда ёмче, спасибо, – ответил Лодогир. – Но в эволюцию вы всё-таки верите? – Да. – В таком случае вы утверждаете, что Гилеин поток каким-то образом действует на выживание – или хотя бы на способность конкретных организмов передавать по наследству свои цепочки, – сказал Лодогир. – И таким образом мы с антарктцами стали обладателями пяти пальцев, двух ноздрей и прочего. – Фраа Лодогир, вы делаете за меня мою работу! – Должен же кто-то её делать. Фраа Пафлагон, как вы объясните связь Гилеина потока с выживанием? – Не знаю. – Не знаете?! – С Посещения Орифены прошло всего десять дней. Данные продолжают поступать. Вы, фраа Лодогир, сейчас на переднем крае того, что станет протесизмом следующего поколения. – Нет уж, увольте от такой чести. Я куда охотнее испробовал бы кушанье, поданное фраа Ж’вэрну. Что это, кстати? – Наконец-то фраа Лодогир задал хороший вопрос, – заметил Арсибальт. Эмман выдернул нас из мессалона спасать запеканку. Мы все знали, о чём говорит Лодогир. Кастрюля стояла на плите, и мы весь вечер старались обходить её стороной. Тушёные волосы с кубиками пенопласта и дроблёными экзоскелетами или что-то в таком роде. Волосы представлялись чем-то овощным. Но больше всего Лодогира и всех остальных в мессалоне смущал оглушительный хруст экзоскелетов (или что уж там это было) у Ж’вэрна на зубах. Мы слышали его даже в репродуктор. Арсибальт огляделся, убеждаясь, что кроме меня и Эммана в кухне никого нет. – Я сам принадлежу к аскетическому, замкнутому, созерцательному ордену, – начал он, – и, возможно, не должен осуждать бедных матарритов... – Ладно, валяй, – сказал Эмман. Он мужественно пытался чинить развалившуюся запеканку. – Хорошо, раз ты настаиваешь! – Обернув руку краем стлы, Арсибальт поднял крышку с кастрюли, в которой булькало месиво из мёртвых водорослей, унизанных явно опасными для здоровья панцирями. – Думаю, что это уже некоторый перегиб: целое тысячелетие целенаправленно создавать пищевые продукты, омерзительные для всех не-матарритов. – Готов поспорить, это из разряда тех блюд, которые на вкус совсем не так плохи, как на вид, вкус, запах и ощупь, – сказал я, задерживая дыхание и подходя ближе».
Что происходит после «расхождения» миров? По Стивенсону, они интерферируют, взаимодействуют, и это взаимодействие воспринимается сознанием. «Сознание усиливает слабые сигналы, которые, как протянутая между деревьями паутина, связывают повествования между собой. Более того, усиливает избирательно и таким образом, что возникает положительная обратная связь, направляющая повествования». Сознание соединяет отдельные миры, но это не сознание мультивидуума, поскольку в интерференции участвуют сознания разных индивидуумов, создавая положительную обратную связь, более того – сознания создают обратную связь избирательно, направляя определенным образом эволюцию каждого мира. Однако связь эта существует не между всеми мирами, а лишь между «соседними». Разумеется, «следующий» мир интерферирует с «послеследующим» и так далее. Соответственно, некие идеи, возникшие в сознании ученого в мире N, могут быть восприняты сознанием ученого в мире N + 1, что меняет его мировосприятие, становится причиной возникновения новых «безумных» (для этого мира) идей и т.д. «Способность нашего сознания видеть – не просто как спилекаптор (аналог видеопроектора – П. А.), воспринимая и записывая данные, – но опознавать миски, мелодии, лица, красоту, идеи – делать их доступными для осмысления. Эта способность, по утверждению Атаманта, фундамент всякой рациональной мысли. И если сознание способно опознавать медно-мисковость, почему бы ему не опознать равнобедренно-треугольниковость и Адрохонесово-теоремность? – То, что вы описываете, – всего лишь распознавание образов и присваивание имён, – сказал Лодогир. – Так утверждают синтактики, – отвечал Ж’вэрн (один из Геометров – П. А.). – Но я бы возразил, что вы всё переворачиваете с ног на голову. У вас, проциан, есть теория – модель сознания, и вы всё ей подчиняете. Ваша теория становится основой для всевозможных допущений, и процессы сознания рассматриваются просто как явления, требующие объяснений в терминах этой теории. Атамант говорит, что вы создали порочный круг. Вы не можете развивать свою основополагающую теорию, не прибегая к способности сознания наделять данные этостью, а значит, не вправе объяснять фундаментальные механизмы сознания в рамках вашей теории. – Я понимаю точку зрения Атаманта, – сказал Лодогир, – но, сделав такое утверждение, не исключает ли он себя из рационального теорического общения? Сознание приобретает мистический статус – его нельзя исследовать, оно такое, какое есть. – Напротив, нет ничего более рационального, чем начать с того, что нам дано, что мы наблюдаем, спросить себя, как получилось, что мы это наблюдаем, и разобрать процесс наблюдения самым тщательным и последовательным образом. – Тогда позвольте спросить: какие результаты Атамант получил, осуществив эту программу? – Решив ей следовать, он несколько раз заходил в тупики. Но суть такова: сознание работает в материальном мире, на материальном оборудовании. – Оборудовании? – резко переспросила Игнета Фораль. – Нервные клетки или, возможно, искусственные устройства с теми же функциями. Суть в том, что они, как сказали бы ита, «железо». Атамант утверждал, что сознание, а не оборудование – первичная реальность. Космос состоит из материи и сознания. Уберите сознание – останется прах; добавьте сознание, и у вас будут предметы, идеи, время. История долгая и непростая, но в конце концов Атамант нащупал плодотворный подход, основанный на поликосмической интерпретации квантовой механики. Вполне естественно он применил этот подход к своему излюбленному объекту... – Медной миске?! – изумился Лодогир. – Комплексу явлений, составляющих его восприятие медной миски, – поправил Ж’вэрн, – и объяснил их следующим образом. Затем Ж’вэрн (непривычно разговорчивый в этот день) прочёл нам кальк (лекцию – П. А.) о том, к чему пришёл Атамант, размышляя о миске. Как он и предупреждал, это в основных чертах напоминало диалог, который я пересказал чуть раньше, и вело к тому же основному выводу. Настолько, что я даже поначалу удивился, чего ради Ж’вэрн всё это излагает. Напрашивалась мысль, что он просто хочет показать, какой Атамант был умный, и заработать для матарритов несколько лишних баллов… Наконец Ж’вэрн добрался до предположения, которое мы слышали раньше: что мыслящие системы вовсю используют интерференцию между космосами, чьи мировые пути недавно разошлись. Лодогир сказал: – Пожалуйста, объясните мне вот что. Мне казалось, что интерференция, о которой вы говорите, возможна только между двумя космосами, одинаковыми во всём, кроме квантового состояния одной частицы. – Это то, что мы можем проверить и подтвердить, – сказала Мойра, – поскольку именно описанная вами ситуация изучается в лабораторных экспериментах. Относительно несложно построить аппаратуру, воплощающую такой сценарий: «у частицы спин вверх или вниз», «пролетит фотон в левую щель или в правую». – Как я рад слышать! – воскликнул Лодогир. – Я боялся, что вы объявите, будто эта интерференция и есть Гилеин поток. – Думаю, да, – сказал Ж’вэрн. – Это должен быть он. Лодогир возмутился: – Секунду назад суура Мойра объяснила, что экспериментально подтверждена лишь интерференция между космосами, отличающимися состоянием одной частицы! Гилеин поток, согласно тем, кто в него верует, соединяет абсолютно разные космосы! – Если смотреть на мир в соломинку, вы увидите лишь крохотную его часть, – сказал Пафлагон. – Эксперименты, о которых говорила Мойра, вполне хороши, более того, по-своему превосходны, но они говорят нам только о системах с одной частицей. Если бы мы придумали более совершенные опыты, мы бы, вероятно, увидели и другие явления. Фраа Джад бросил салфетку на стол и сказал: – Сознание усиливает слабые сигналы, которые, как протянутая между деревьями паутина, связывают повествования между собой. Более того, усиливает избирательно и таким образом, что возникает положительная обратная связь, направляющая повествования. В наступившей тишине слышно было только, как Арсибальт записывает это мелом на стене. Я проскользнул в мессалон (место, где происходят мессалы, семинары – П. А.). – Не могли бы вы развернуть ваше утверждение? – спросила наконец суура Асквина. Она взглянула на Арсибальтову запись и добавила: – Для начала, что вы подразумеваете под усилением слабых сигналов? Фраа Джад, судя по выражению лица, не знал, с чего начать, и не хотел утруждаться. Выручила Мойра: – «Сигналы» – взаимодействие между космосами, отвечающее за квантовые эффекты. Если вы не согласны с поликосмической интерпретацией, то должны отыскать этим эффектам другое объяснение. Но если вы с ней согласны, то установленные факты квантовой механики требуют принять допущение, что космосы, лежащие на близких мировых путях, взаимодействуют. Если взять один конкретный космос, то это взаимодействие можно интерпретировать как сигнал – довольно слабый, поскольку он затрагивает лишь несколько частиц. Они могут быть внутри безвестного астероида, и тогда ничего существенного не произойдёт. А могут быть в неком критическом участке мозга, и тогда «сигнал» изменит поведение живого организма, которому этот мозг принадлежит. Организм сам по себе неизмеримо больше тех объектов, на которых обычно сказывается квантовая интерференция. Вспомним, что есть сообщества таких организмов и некоторые сообщества создают технологии, способные изменить мир; тогда мы поймём слова фраа Джада о свойстве сознания усиливать слабые сигналы, связывающие между собой космосы. В продолжение её речи Ж’вэрн усиленно кивал. – Это согласуется с тем, что я прочёл вчера у Атаманта. Сознание, писал он, вне пространства и времени. Однако оно вступает в пространственно-временной мир, когда мыслящее существо реагирует на выстроенный им образ этого мира и пытается взаимодействовать с другими мыслящими существами – совершает то, что может осуществить лишь через посредство пространственно-временного тела. Таким образом, мы попадаем из солипсистского мира – реального только для одного субъекта – в общий, где я могу быть уверен, что вы видите ту же медную миску, и этость, которой вы её наделяете, созвучна моей. – Спасибо, суура Мойра и фраа Ж’вэрн, – сказала Игнета Фораль. – Поскольку фраа Джад, как я вижу, намерен и впредь ограничиваться краткими изречениями, не соблаговолит ли кто-нибудь истолковать вторую часть его сентенции? – Охотно, – сказал фраа Лодогир, – поскольку чем дальше, тем больше устами фраа Джада глаголет процианин! – Мгновение он наслаждался впечатлением, которое произвела эта фраза, затем продолжил: – Думаю, говоря о селективном усилении, фраа Джад хочет сказать, что усиливается не вся межкосмическая интерференция, а лишь её часть. Повторяя пример сууры Мойры, интерференция, затрагивающая элементарные частицы в одиноком астероиде, не оказывает никакого действия. – Никакого особого действия, – поправил его Пафлагон. – Непредсказуемого. Однако она затрагивает всё в астероиде: то, как он поглощает и отражает свет, как распадаются ядра неустойчивых элементов и так далее. – Однако статистически это сглаживается и никаких отличий мы не наблюдаем? – спросил Лодогир. – Да. – Следовательно, сознанием усиливается лишь та интерференция, которая затрагивает нервную ткань. – Или другую мыслящую систему, – вставил Пафлагон. – Так что процесс изначально крайне избирательный: подавляющая часть интерференции, происходящей между нашими космосами и теми, с которыми она возможна, затрагивает камни и прочие объекты, недостаточно сложные, чтобы отзываться на неё сколько-нибудь интересным для нас образом. – Да, – сказал Пафлагон. – Давайте ограничимся рассмотрением той бесконечно малой доли интерференции, которая приходится на нервную ткань. Как я только что сказал, это уже само по себе даёт избирательность. – Лодогир кивнул на доску. – Однако, намеренно или нет, фраа Джад приоткрыл щёлочку ещё для одной избирательной процедуры. Да, наш мозг ловит эти «сигналы». Но он не пассивное устройство. Не просто детекторный радиоприёмник! Он считает. Он мыслит. Выход этих размышлений практически нельзя предсказать по входу. Этот выход – наши мысли, решения, которые мы принимаем, наше взаимодействие с другими мыслящими существами и поведение обществ на протяжении эпох. – Спасибо, фраа Лодогир. – Игнета Фораль ещё раз перечитала надпись на доске. – Возьмётся ли кто-нибудь за «положительную обратную связь»? – Мы получаем её в качестве бесплатного приложения, – сказал Пафлагон. – Как это? – Она есть в модели, которую мы обсуждали. Ничего добавлять не надо. Мы уже видели, как слабые сигналы, усиленные особыми структурами нервной ткани и общества, состоящего из мыслящих существ, производят в повествовании – в конфигурации космоса – куда большие изменения, чем конкретный сигнал. В ответ на слабые сигналы мировой путь изгибается, меняет курс, и по поведению мирового пути можно отличить космос, населённый мыслящими организмами, оттого, в котором их нет. Однако вспомним, что сигналы проходят только между соседними космосами. Вот вам и положительная обратная связь! Интерференция направляет мировые пути космосов, в которых есть сознание: мировые пути, лежащие ближе друг к другу, интерферируют сильнее. – Значит, положительная обратная связь притягивает мировые пути друг к другу? – спросила Игнета Фораль. – И здесь объяснение вопросу, почему Геометры похожи на нас? – И не только этому, – вставила суура Асквина, – но и кноонам, ГТМ и всему остальному, если я не ошибаюсь. – Я выступлю как типичный лорит, – сказала Мойра, – и предупрежу, что «обратная связь» – бытовой термин, охватывающий большой спектр явлений. Целые отрасли теорики изучают поведение систем, демонстрирующих то, что в быту называют обратной связью. Чаще всего системы с обратной связью идут к вырождению – такому, как рёв из громкоговорителя или полный хаос. Очень немногие такие системы сохраняют стабильное поведение – вообще какое-либо поведение, на которое вы или я можем посмотреть и сказать: «Гляньте, она сейчас делает то и это». – Этость! – воскликнул Ж’вэрн. – С другой стороны, – продолжала Мойра, – системы, сохраняющие стабильность в мятущейся вселенной, как правило, должны иметь для этого какую-то обратную связь. Игнета Фораль кивнула. – Значит, если постулированная фраа Джадом обратная связь сближает космосы – наш и четырёх планет ПАКДа, – то это не абы какая обратная связь, а особая, исключительно тонко отрегулированная её разновидность. – То, что устойчиво существует либо вновь и вновь возникает в сложной системе, зовётся аттрактором, – сказал Пафлагон. – Тогда, если верно, что теорема Адрахонеса и некоторые другие теорические концепции у нас с ПАКДом общие, – сказал Лодогир, – то они не более чем аттракторы в той системе с положительной обратной связью, которую мы описываем. – Или не менее, – сказал фраа Джад».
Поскольку интерференция происходит лишь между соседними мирами, то, по Стивенсону, и перемещения материальных тел возможны лишь между мирами-соседями, причем только в одну сторону: из мира N в мир N + 1, затем в мир N + 2 и так далее. Сами же перемещения возможны потому, что Вселенная вращается, и существуют решения уравнений ОТО, допускающие, что во вращающейся Вселенной материальное тело способно перемещаться обратно во времени. В одном из миров, на планете Урнуда, такое решение получили и построили звездолет, перемещающийся с помощью ядерно-взрывных двигателей. Однако принцип причинности, который соблюдается во всех космосах, привел к тому, что звездолет отправился не в прошлое собственной Вселенной, а был выброшен в соседнюю (вселенную N + 1). Там урнудцы обнаружили планету, сходную со своей, вошли в контакт с ее обитателями, часть которых стала членами экипажа звездолета, вновь отправившегося в прошлое, но, конечно, переместившегося во следующую (N + 2) вселенную. В этой вселенной также была обнаружена похожая планета, часть населения которой присоединилась к экипажу звездолета и т.д. Когда звездолет прибыл в окрестности Арба, на нем сосуществовали уже четыре «экипажа» из четырех предыдущих миров. Эти экипажи постоянно конфликтовали друг с другом. Возникла опасность войны и с Арбом, пресеченная героем романа и его друзьями. Судя по тексту романа, ни одна из цивилизаций не может обойтись без того, чтобы не устроить войну: конфликты начинаются с войны на Урнуде, затем описываются войны, происходившие в последующих космосах, причем сами урнудцы и становились причиной войн. Одной из планет в этой цепочке миров является Земля (которая в романе носит название Латерр – La Terr). «– Как вы путешествуете между космосами? – спросил Пафлагон. – Времени мало, – сказал Жюль Верн Дюран (Геометр с Земли – П. А.), – а я не теор. – Он повернулся к сууре Мойре. – Вам, должно быть, известен некий способ думать о гравитации, вероятно, появившийся примерно во времена Предвестий и называемый у нас общей теорией относительности. Он исходит из посылки, что масса-энергия искривляет пространство... – Геометродинамика! – сказала суура Мойра. – Если решать уравнения геометродинамики для случая вращающейся вселенной, можно показать, что космический корабль, летя достаточно быстро и достаточно далеко... – Будет двигаться назад во времени, – закончил Пафлагон. – Да. Это решение нам известно. Впрочем, мы всегда считали его не более чем курьёзом. – У нас на Латерр его получил наш светитель по имени Гёдель: друг светителя, открывшего геометродинамику. Они были, так сказать, фраа в одном матике. Для нас это решение тоже было скорее курьёзом, хотя бы потому, что сперва неизвестно было, вращается ли наш космос... – А если не вращается, то решение бесполезно, – сказал Пафлагон. – В том же институте придумали корабль на атомных бомбах, позволяющий проверить эту теорию. – Ясно, – сказал Пафлагон. – Значит, Латерр построила такой корабль и... – Нет, нет! Мы так его и не построили! – Как и мы, хотя у нас были те же идеи, – вставил Лио. – Но на Урнуде всё было иначе, – продолжал Жюль Верн Дюран. – У них была геометродинамика. Было решение для вращающейся вселенной. Были космографические свидетельства, что их космос и впрямь вращается. И они придумали корабль на атомных бомбах. Но они и впрямь построили несколько таких кораблей. Их вынудила к этому разрушительная война между двумя блоками наций. Она перекинулась в космос; вся солнечная система стала театром военных действий. Последний и самый большой из кораблей звался «Дабан Урнуд», что значит «Второй Урнуд». Он должен был доставить колонистов в ближайшую звёздную систему всего в четверти светового года от Урнуда. Однако на борту произошёл мятеж. Власть захватили люди, понимавшие теорику, о которой я говорил. Они решили взять новый курс: тот, который приведёт их в прошлое Урнуда, где новое командование корабля надеялось изменить решения, положившие начало войне. Но оказались они не в прошлом Урнуда, а в другом космосе, на орбите планеты, очень напоминающей Урнуд... – Тро, – сказал Арсибальт. – Да. Так вселенная защищает себя – не позволяет нарушить причинные связи. Если вы пытаетесь сделать что-то, что даст вам возможность нарушить законы причины и следствия – вернуться в прошлое и убить своего дедушку... – Вас просто выбрасывает в другую, отдельную причинно-следственную область? Потрясающе! – воскликнул Лодогир. Латерранец кивнул. – Вы перескакиваете в совершенно иное повествование, – сказал он, косясь на фраа Джада, – и причинность сохраняется. – И, сдаётся, сейчас у них это вошло в привычку! – заметил Лодогир. Жюль Верн Дюран задумался. – Вы сказали «сейчас», как будто это произошло быстро и легко, но на самом деле между Первым пришествием, когда урнудцы открыли Тро, и Четвёртым, в котором мы все с вами живём, – лежит целая историческая эпоха. Первое пришествие длилось полтора века и оставило Тро в руинах. – О небо! – воскликнул Лодогир. – Урнудцы и впрямь так ужасны? – Не совсем. Но это была их первая попытка. Ни урнудцы, ни троанцы не дошли до такого глубокого понимания поликосмизма, как вы. Всё изумляло и потому внушало страх. Урнудцы слишком поспешно ввязались в троанскую политику. Результаты были катастрофические – большей частью по вине самих троанцев. Со временем «Дабан Урнуд» перестроили, чтобы на нём могли жить обе расы, и он отправился во второе межкосмическое путешествие. На Латерр он прибыл через пятьдесят лет после смерти Гёделя. – Простите, но почему корабль пришлось так сильно перестраивать? – спросила Игнета Фораль. – Отчасти по причине износа, – сказал Жюль Верн Дюран, – но главным образом – из-за еды. Каждая раса должна сама обеспечивать себя пищей – почему, ясно из опыта, поставленного фраа Эразмасом. – Он сделал паузу и оглядел мессал. – Теперь моя участь – умереть от голода среди изобилия, если ваши дипломаты не убедят командование «Дабан Урнуда» прислать еду, которую я могу переварить. Трис (она вернулась в начале разговора) с возгласом: «Мы постараемся спасти оставшиеся латерранские припасы!» – выбежала на кухню. Игнета Фораль сказала: – Это будет первой темой любых наших дальнейших переговоров с Основанием. – Спасибо, – ответил латерранец, – ибо для человека моего происхождения не может быть ничего унизительнее голодной смерти. – Что случилось во Второе пришествие – на Латерр? – спросила суура Мойра. – Я опущу подробности. Всё было не так плохо, как на Тро. Но в каждом космосе, который они посещают, случаются социальные катаклизмы. Пришествие длится от двадцати до двухсот лет. С вашей помощью или без неё, «Дабан Урнуд» будет полностью перестроен. Ни ваше общественное устройство, ни ваша религия в нынешнем виде не устоят. Будут войны. Когда корабль полетит в новое повествование, часть ваших соотечественников отправится на нём. – Так, если я правильно понимаю, вы и покинули Латерр? – спросил Лодогир. – О нет, не я. Мой прадед, – ответил гость. – Моя семья пережила путешествие на Фтос и Третье пришествие. Я родился на Фтосе. Здесь, вероятно, произойдёт нечто похожее. – Если только, – сказала Игнета Фораль, – против нас не используют Сжигатель планет. Я ещё только учился читать мимику латерранца, но почти не сомневался, что лицо Жюля Верна Дюрана исказил ужас. – Это чудовищное оружие изобрели на Урнуде в пору великой войны, хотя, должен сознаться, у нас были сходные планы. – У нас тоже, – сказала Мойра. – Понимаете, в сознании каждого урнудиа глубоко укоренено подозрение, что с каждым пришествием они попадают в более идеальный мир – более близкий к тому, что вы называете Гилеиным теорическим миром. Некогда пересказывать детали, но мне самому часто думалось, что Урнуд и Тро – менее совершенная версия Латерр, а Фтос для нас то же самое, что мы для Тро. Теперь мы попали в следующий мир, и Основание страшится, что жители Арба обладают качествами и способностями для нас не просто недоступными, но и непостижимыми. Оно крайне чутко относится ко всему, что представляется такими качествами... – Отсюда высадка десанта и смелая военная хитрость, чтобы разузнать про инкантеров, – сказал Лодогир. – И риторов, – напомнил ему Пафлагон. Мойра рассмеялась: – Снова политика Третьего разорения! Только бесконечно более опасная. – И ваша... наша беда, что их не разубедить никакими силами, – сказал Жюль Верн Дюран. – Быстро: Атамант и медная чаша? – спросил Лодогир. – Был такой латерранский философ Эдмунд Гуссерль; он держал у себя на столе медную пепельницу, о которой упоминает в своём трактате, – сказал латерранец. Если я правильно прочёл выражение его лица, он немного смутился. – Я сильно приукрасил историю. Рассказ об исчезнувшей царапине, разумеется, придуман от начала до конца, чтобы вытянуть из вас, существуют ли на Арбе люди с такими же способностями. – Как вы думаете, сработала ли уловка? – спросила Игнета Фораль. – Ваша реакция ещё больше насторожила моё начальство. Мне приказали сегодня действовать более настойчиво. – Но решение пока не принято. – Я уверен, что они приняли его сейчас».
Дело едва не доходит до очередной войны и уничтожения – на этот раз – планеты Арб. Но героям романа удается переломить ход событий, остановить цепочку войн, разрушений и последующих перемещений звездолета в очередное «повествование» – мир N + k. Таким образом, идея романа «Анафем» довольно своеобразно описывает миры, возникающие при ветвлениях. Это скорее не квантовое ветвление по Эверетту (хотя Стивенсон в своих комментариях ссылается именно на Эверетта, а герои романа рассуждают о квантовых ветвлениях), но хаотическая инфляция по Линде, когда после Большого взрыва возникает огромное (возможно – бесконечное) число миров-повествований. Для перемещения из «повествования» N в «повествование» N + 1 Стивенсон придумал научно-фантастическую идею, согласно которой космос противостоит попыткам нарушить принцип причинности. Хотя уравнения ОТО для вращающейся Вселенной допускают перемещения в прошлое, в реальности этого не происходит: «машина времени», которой становится звездолет, перемещается не в прошлое ветви N, а в настоящее время ветви N + 1. «Анафем» Нила Ственсона – не первый научно-фантастический роман в западной фантастике, где на достаточно высоком научном уровне рассматриваются идеи многомирия, в том числе – многомирия по Эверетту. Многомирие часто присутствует в произведениях Грега Игана, идеи которых основаны на идеях и проблемах квантовой физики. О многомирии в современном научном понимании пишет американский фантаст Пол Мелкоу («Стены Вселенной», «Десять сигм»). Фантастическая наука (изображение науки в научной фантастике) идет в ногу с «обычной» наукой, часто ее опережая в своих построениях. Идеи многомирия (в том числе – по Эверетту) все чаще становятся главными идеями научной фантастики. В фантастической науке происходит тот же процесс, что в реальной физике: с обочины науки многомировое представление перемещается в центр и становится мейнстримом. К сожалению, в российской науке пока не сложилась ситуация, когда идеи многомирия серьезно обсуждают ученые. Соответственно, нет и многомирового направления в российской научной фантастике. О параллельных мирах пишут много, но – в рамках старых, полувековой давности, фантастических идей, давно уже «отработанных» в западной фантастике.